— На броне танков? — возразил Васнецов. — До сих пор не навоевались? Мало нам Афганистана, Карабаха, Осетии?..

Майор зашелся бордовой краской. Сохраняя достоинство, он встал и дрожащим от напряжения голосом произнес:

— Я так считаю: пошел против воли государства, отвечай сполна за свои действия и поступки. Молчанкой только демонстрируем собственное бессилие…

Зверев увлекся выдвинутой теорией, продолжая что-то доказывать, и уже не замечал напряженного лица командира, отвернувшегося в искрящемуся шапкой инея окну. За стеклом гудело и завывало, ветер порывами бил фрамугу. Из заткнутых ватой щелей тянуло холодом.

Погрузившись в раздумья, Васнецов не слушал болтовни замполита, думая о своем, наболевшем…

Еще в конце ноября, отслеживая происходящее в Чечне, он пришел к выводу о начале нечистой политической игры с изрядной примесью крови…

Российские наемники… У него до сих пор свежо в памяти лицо потерявшего возраст, заросшего щетиной танкиста, клявшегося перед телекамерой, что является капитаном из Кантемировской дивизии, что попал на Кавказ не свергать опального генерала от авиации, а… подзаработать… Такие вот нынче времена настали: русский офицер на заработках. Глупо звучит! Глупо, но не для России.

И полковник верил этому изможденному танкисту, прошедшему и огонь и воду, а не заплывшим жиром министерским генералам, открещивающимся от своих людей. Начало положено, а чем дальше в лес, как известно, всегда больше дров…

И все-таки большего его угнетало другое. Его сын Максим, не так давно окончивший артиллерийское училище, умница, сумевший без оглядки на папины погоны и протекции за неполный год подняться до командира батареи, оглушил вчера поздним звонком. Сообщил, что находится в командировке в Моздоке, где-то на осетино-чеченской границе, передавал родителям привет и просил не беспокоиться.

Полковник не мог не волноваться за единственного сына, ибо знал, чем заканчиваются подобные командировки. Ведь восемь лет назад, отправляясь в Афганистан, также врал жене, прикрываясь затянувшимися учениями в Средней Азии…